САПАР КОЙЧУМАНОВ

 

 

Школа в нашем поселке была древней, ей лет уже сто пятьдесят. Это был ветхий саманный домишко с тремя комнатами и печуркой в коридоре. На его стенах потрескалась глина, а крыша, словно уставший старик, осела и потемнела от времени. В школе было холодно. Особенно в долгие зимние вечера, когда ветер завывал в щелях между рамами, словно голодный волк. Чтобы хоть как-то сохранить тепло, надо было топить старую печку и днем, и ночью. Поэтому перед уроками часть учеников уходила на заготовку дров в ближайший лесок. Остальные же, во главе с нашей старостой Мери, колдовали над печкой, пытаясь разжечь упрямые поленья. Но даже при этих совместных усилиях в классах оставалось зябко. Старые рамы пропускали сквозняки, и сидеть возле окон означало застудиться однозначно.

Учитель у нас был один по всем предметам. Худой, высокий, в очках и в вечно мятом пиджаке. Звали его Изя Абрамович. Почему Изя Абрамович? Потому что еврей. Пошутил как-то про власть и вот оказался в наших краях.

Был он очень застенчивый, хотя, казалось, он знал все. А еще он умел рассказывать так, что даже самые обыкновенные истории превращались в захватывающие приключения.

Он был один в трех лицах: и учитель, и завхоз, и директор.

Изя Абрамович, несмотря на свой возраст, обладал невероятным терпением. Он мог объяснять одно и то же по десять раз, пока до самого тугодума не дойдет. А когда мы баловались и шумели, он не кричал, а тихо кашлял и смотрел на нас через свои толстые очки добрыми печальными глазами. И этого было достаточно, чтобы мы тут же утихали.

Как всегда, уроки начались с переклички. Изя Абрамович взял журнал. Наш журнал за четвертый класс.

– Итак, начнем. Четвертый класс.

Забыл сказать, что все мы, с четвертого класс по восьмой класс, учились в одной, самой теплой, комнате.

– Алтымышев!

– Здесь!

– Калыков!

– Я здесь!

– Сартов!

– Сартов заболел! Полкласса пошли провожать его.

– Ох, эти узбеки. Чуть, сквозняк, сразу болеют.

– Пошли бы уж всем классом… – сказал сердобольный учитель, – Шелепин! – прочитал учитель и постучал по столу кулаком.

– Здесь я, уважаемый учитель!

– Будешь ты здесь или не будешь, все равно от этого мало пользы!

– Быть или не быть, вот в чем вопрос! – патетически изрек Ромка.

– Так, Шелепин Роман, изволь выйти из класса!

– Холодно, учитель!

– Бери свою долю дров и убирайся! – повторил учитель.

Ромка вышел, бросив на меня хитрый взгляд.

А над моей головой разразилась страшная гроза.

– Акынов, что было задано на сегодня?

– Стихотворение…

– Ну, пожалуй-ка отвечать!

Я удрученно поплелся к доске.

– Слушаю вас!

– Я вас любил…

– Хорошо. Дальше…

Дальше я уставился на сидящую на первой парте Мери, потом на слушающего учителя. И замолчал.

– И вас любил. Любовь еще быть может…

– Меня не надо любить.

– Почему? Вы же наш учитель.

– Акынов, убирайся в коридор топить печку! Кто живет с ним по соседству?

– Я! – встала Мери.

– После уроков отнесешь записку его бабушке.

– А ты чего стоишь! Вон из класса!

– Я-то уйду, но кто же в классе останется? Полкласса ушли по дрова, другие провожают Сартова.

– Выходи… – прошептал учитель, поглядывая то на указку, то на чернильницу.

Я поспешно удалился.

Вряд ли мог так сильно обрадоваться Колумб при виде земли, как обрадовался Ромка моему появлению.

– Вытурили?

– Как всегда! – буркнул я, пиная валявшееся под ногами полено.

– Конечно. Сидишь на уроке, как пень… Думаешь, я не знаю, что ты влюбился?

– В кого, дурак?

– В Мери!

– Скажешь тоже! Она же в восьмом классе!

Я покраснел, как рак, чувствуя, как предательски загораются щеки.

– А я при чем? Весь класс об этом говорит.

– Да ты обалдел! Какое время нам любить?

Я отмахнулся, пытаясь скрыть смущение за бравадой.

– У вас же, у казахов, девочки рано выходят замуж.

– Подумаешь! Бабушка моя вышла замуж в четырнадцать лет! До сих пор живет с моим дедом.

Мы закинули несколько дров в печку. Та радостно загудела.

– Ну, и что ты скажешь?

– Я-то? Ничего не скажу. А вот как ты женишься, ведь она старше тебя?

Ромка ухмыльнулся, подмигнув мне.

– Все равно женюсь.

– Да ты сначала школу закончи… И ее спроси, хочет ли она замуж.

– Как же скажешь? В любви объясниться – это тебе не урок ответить! Здесь без письма не обойтись!

– Как Онегин?

– А ты писал когда-нибудь такие письма?

Меня охватило любопытство. Ромка, конечно, балабол, но вдруг…

– O! Еще сколько!

Пальцы Ромки взметнулись вверх, словно пересчитывая бесчисленные послания.

Я испытующе взглянул на Рому – не хитрит ли он? Но глаза Ромки светились неподдельной искренностью. В них было что-то вроде азарта и даже… вдохновения? Я ему поверил.

– Ромка, ты для меня все равно что родной брат… Ну что скрывать? Помоги мне! Люблю ее, понимаешь?!

Слова вырывались из меня с такой силой, что даже я сам удивился.

Ромка даже заржал от восторга. Он крепко обнял меня, приподнял, потом опустил на землю и заявил, сверкая глазами:

– Не переживай! Напишу, как Есенин!

Кто такой Есенин, я не знал, но звучало убедительно. Ромка был мастером слова, по крайней мере, так он говорил про себя.

Следующие несколько уроков я жил в ожидании шедевра. Ромка что-то усердно записывал в потрепанную тетрадку, периодически хмуря брови и бормоча под нос. Я старался не мешать, боясь спугнуть музу.

Наконец, Ромка торжественно вручил мне сложенный вчетверо листок, перевязанный бечевкой.

– Вот! Держи! Сердце Мери растопит! – он гордо расправил плечи. – Только перепиши своим почерком, чтобы не перепутала.

Я развернул письмо, и передо мной предстал крупный, размашистый почерк Ромки. Я начал читать вслух:

«Дорогая!
Твои глаза – два сапфира,
Твои губы – алая заря!
И когда ты проходишь мимо,
Забываю я про все на свете, любя!»

Я остановился, закашлялся и взглянул на Ромку.

– Сапфиры? Заря? Ты серьезно?!

Ромка нахмурился.

– А что такого? Красиво же! Дальше читай!

Я вздохнул и продолжил:

«В школе сижу я
И мечтаю о тебе, дорогая моя!»

– Ромка… – я попытался подобрать слова, чтобы не обидеть друга, но это было выше моих сил. – Это… э… очень… поэтично. Но… может, немного… перебор?

Ромка нахмурился еще сильнее.

– Перебор? Да ты ничего не понимаешь в любви! Ты хочешь, чтобы Мери влюбилась или нет?

Я закрыл лицо руками.

– Хочу… Но, может, что-то… попроще? Что-то… от себя?

Ромка молча выхватил письмо из моих рук, скомкал его и бросил на землю.

– Ладно! Сам пиши! А я пойду, займусь чем-нибудь полезным!

Я остался стоять один, скомканный комок бумаги под ногами. «Сам пиши…» Легко сказать! Я взял огрызок карандаша и новый лист бумаги и попытался выдать хоть что-то. Но вместо «сапфиров» и «алой зари» в голову лезла какая-то белиберда про уроки и домашнюю работу.

Все оказалось гораздо сложнее, чем я думал. И я понял, что объясниться в любви –действительно не то же самое, что отвечать у доски.

Пришлось опять звать Ромку.

– Давай продолжим … «Моя ненаглядная, дорогая, несравненная! Любовь – это величайшее чувство. От любви человек немеет, глохнет, слепнет, теряет рассудок…»

– Неправда! – возразил я.

– Знаю, но так нужно… Продолжай: «С тех пор как я впервые увидел тебя, я познал абсолютную истину красоты. Я понял смысл своего бытия, я воспринял тебя как … духовной красоты и …»

– Ромка, откуда ты берешь такие иностранные слова? – спросил я, потрясенный.

– Неважно. Продолжай: «Нет смысла скрывать, я люблю тебя больше жизни. Меня лишили покоя твои глаза, ресницы, твой взгляд, твои жемчужные зубы, коралловые губы, агатовые волосы, пальцы, руки – вся ты. С тобой навеки, или смерть мне!..»

Я не слышал, как прозвенел колокольчик, как почти закончились уроки. Я все сидел за партой, словно в дурмане, и не двигался, пока не пришла уборщица тетя Маша. Переписывал письмо.

– С каких пор ты так полюбил школу, Рустам, что и домой не торопишься? Подними ноги, вымести надо, – обратилась она ко мне привычно громогласным голосом.

Я вздрогнул, словно очнулся от кошмара. Тетя Маша, с ее вечным передником и решительным взглядом, была тем человеком, которого я меньше всего хотел видеть в этот момент.

– Здравствуйте, тетя Маша! – пробормотал я, стараясь не смотреть ей в глаза.

– Господи помилуй! Ты что, впервые меня видишь сегодня?

Она прищурилась, разглядывая меня с подозрением.

– Целый день шастаю туда-сюда, а он «здравствуйте»! Учись лучше, а не витай в облаках!

Я молча поднял ноги, позволяя ей проворно орудовать веником вокруг меня.

– До свидания, тетя Маша! – выпалил я, как только она отошла.

Женщина перекрестилась и, подозрительно косясь на меня, поспешно вышла из комнаты.

Оставшись один, я нервно вытер вспотевшие ладони о брюки. Тетя Маша, конечно, немного странная, но не настолько, чтобы не почувствовать мою взволнованность. Что, если она что-то заподозрит? Что, если расскажет кому-нибудь?

К концу последнего урока я незаметно засунул письмо в сумку Мери и застыл, как покойник. Сердце колотилось, как пойманная птица, готовое вырваться из груди. Я признавался в любви, в том, что каждый ее вздох, каждая улыбка, каждое движение отпечатывались в моей памяти навеки.

Собрав вещи, я выбежал из класса, стараясь как можно быстрее покинуть школу. На улице стоял прохладный зимний вечер. Снег шуршал под ногами, напоминая мне о голосе Мери, о ее смехе, о том, как она поправляла выбившиеся из прически пряди волос…

Всю дорогу домой я думал только об одном: прочитает ли она мое письмо? И что будет потом? Страх и надежда боролись во мне. Я чувствовал себя одновременно героем и полным идиотом. Одно я знал точно: жизнь, какой она была до этого, закончилась. Впереди ждала неизвестность, наполненная ожиданием и – я очень на это надеялся – надеждой на взаимность.

Вечером я снова сидел со своим дедом у деда Исо и сражался в нарды. Кости весело стучали о деревянную доску, мысли были заняты стратегией, и я так увлекся игрой, что почти забыл про письмо, которое спрятал в кармане Мери.

– Эй, игроки! – раздалось со двора, громкий женский голос прорезал тишину вечера.

– Кто там? – крикнул дед Исо, не отрываясь от доски.     

– Это я, Майрам. Мои прохвосты у тебя?

– Заходи, заходи, Майрам! Здесь они! – Исо махнул рукой в сторону комнаты, не поднимая головы.

В комнату, сгорбившись под тяжестью прожитых лет, вошла бабушка Майрам. Сняла потрепанную шаль, поставила свою неизменную трость в угол, присела ближе к теплому огню. Помолчав немного, словно собираясь с духом, она обратилась, почему-то ко мне:

– Сынок, сколько лет твоему учителю?

– М-м-м, лет тридцать – тридцать пять… А в чем дело? – я почувствовал что-то неладное и превратился в слух.

– Он немножко… не того?.. Не тронутый?

– От такого ученика – да не тронуться! – пробурчал мой дед, не отрываясь от игры.

– Что ты, бабушка! Да у него из ушей мозги капают, – попытался я защитить Изю Абрамовича, хотя и сам иногда сомневался в его адекватности.

– Посмотри, ради бога, что он тут мне пишет! – сказала бабушка, протягивая деду Исо сложенный в несколько раз лист бумаги.

Я похолодел… Неужели, это то письмо, которое я подложил Мери?

Дед Исо откашлялся, водрузил очки на кончик носа, развернул письмо и спросил:

– Кто тебе принес письмо, Майрам?

– Мери, дочь Базарбая.

Дед Исо, не спеша, начал читать:

– «Моя ненаглядная, дорогая, несравненная…»

– Это он тебе пишет? – опешил дед Исо, глядя на смущенную бабушку.

Дед Асанкул поперхнулся самокруткой.

– Мне, клянусь тобой! – Майрам апа кивнула головой.

Во рту у меня пересохло, руки похолодели, на лбу выступил пот.

Дед Исо продолжал:

– «С тех пор как я впервые увидел тебя, я познал абсолютную истину красоты…»

– Да ведь он сто раз меня видел, проклятый! – хихикнула бабушка и виновато повернулась к деду Асанкулу.

Тот сидел с разинутым ртом, не веря своим ушам. Я же окончательно потерял дар речи. Дым крепкой самокрутки едко щипал глаза, заставляя меня жмуриться.

– «Я понял, что жить не смогу без тебя. И наши сердца должны соединиться навеки!»

Дед мой, сидящий напротив на покосившемся табурете, поперхнулся еще раз и закашлялся, аж покраснел весь. Потом, вытерев слезящиеся глаза рукавом старой телогрейки, расхохотался. Смех его был грубым, дребезжащим, но каким-то по-доброму родным.

Через этот смех он выдавил, обращаясь к бабке, копающейся в печи:

– Он что, пишет, что хочет жениться на тебе?!

Бабка Майрам обернулась, прищурилась, словно разглядывая нас впервые. В ее глазах промелькнуло озорство, и она хитро улыбнулась, подперев кулаком щеку.

– А что, я еще ничего… Не старая…

Дед замолчал, переваривая ее слова. Потом, словно очнувшись, возмущенно воскликнул:

– Так он моложе тебя лет на пятьдесят! Ты хоть соображаешь, что мелешь, старая карга?

Бабка Майрам фыркнула, отвернувшись обратно к печи.

– Значит, старикам можно жениться на молодых. А женщинам выйти за молодого – нет, что ли?

Она вытащила из печи чугунок, от которого повеяло ароматом томленой картошки с грибами. Аромат этот затмил собой весь мой романтический порыв. Я стоял, растерянный и немного испуганный.

– Да ты его хоть спросила, хочет ли он на тебе жениться, дуреха? – продолжал ворчать дед, но в его голосе уже не было такой злости. Скорее, легкое замешательство.

Бабка Майрам не отвечала, сосредоточенно раскладывая картошку по мискам. Она действительно казалась помолодевшей, разрумянившейся. В ее глазах горел огонек, который я не замечал раньше…

Вечером, сидя у печи, когда дед Асанкул мирно посапывал на лавке, а бабка Майрам вязала носки, я осторожно спросил:

– Бабуль, а ты правда думаешь, что… ну… что он может жениться на тебе?

Бабка Майрам тихо засмеялась.

– Ведь пишет же. Как, там? «Наши сердца должны соединиться».

– Он же еврей?

– Евреи тоже все обрезанные.

Последние слова бабушки я не совсем понял.

– Э-э, молодой. Да разве любовь поймешь? – сказал дед Исо, тихо посмеиваясь.

Он откинулся на спинку ветхого стула, поглядывая на бабушку лукавым взглядом.

Майрам-апа лишь махнула рукой, ее лицо было одновременно встревоженным и удивленным.

– Да, но когда он успел так влюбиться? – пробормотал мой дед, почесывая седую бороду.

Бабушка Майрам покачала головой.

– А сколько раз меня в школу из-за этого сорванца вызывали, вот и влюбился человек.

Исо выхватил из ее рук потрепанный листок бумаги. Он откашлялся и начал читать с пафосом, достойным трагического актера: «Меня лишили покоя твои глаза…»

– Чтоб он окривел! – проворчал мой дед, но дед Исо лишь ухмыльнулся и продолжил.

– «…ресницы…» – дед Исо сделал паузу, театрально вздохнув.

Дед мой скорчился от смеха и повалился на пол. Деда Исо тоже одолевала икота, но он продолжал читать: «…твой взгляд, твои жемчужные зубы…»

– Здесь он немножко ошибся, – сказал дед Исо, приподняв бровь.

– Чтоб ему пусто было, о каких зубах он говорит! – всплеснула руками бабушка.

Ее щеки пылали от смущения. Золотые зубы бабушки были единственным напоминанием о ее молодости, и теперь кто-то посмел вспомнить ее зубы?

– «…коралловые губы, агатовые волосы, пальцы, руки – вся ты…» – читал дед Исо, заливаясь слезами от хохота.

– Хватит, ради бога, прекрати, не могу больше! – завопил мой дед, одновременно кашляя и смеясь, почти теряя сознание.

Дед Исо кончил читать и стал приводить в чувство моего деда, обмахивая его платком. Бабушка хихикала, прикрывая рот ладошкой. Один я стоял, как громом пораженный и окаменевший.

– Когда замуж выдашь бабушку? Пригласишь на свадьбу? – еле выговорил сквозь смех Исо-ака и снова опрокинулся на стул.

Дед мой со смехом проговорил красной от смущения Майрам-апа:

– Передай своему влюбленному, я сам калым заплачу за тебя. Десять рубликов точно. Что еще есть у тебя? Твоя прялка, да подушки. Все отдам.

– Коза еще есть.

– Да забирай ты свою козу.

Через некоторое время, когда все немного успокоились, дед Исо задумчиво произнес:

– Мда-а-а… тут что-то не так…

– Ай-ай-ай, Майрам! До чего человека довела! – причитал Исо, подмигивая бабушке.

– Дядя Исо! – донеслось со двора.

– Кто там? – откликнулся, вставая, Исо.

В комнату вошла раскрасневшаяся Мери. С минуту она дула на озябшие руки, совала их под мышки, топала ногами. Отогревшись, она сказала:

– Я искала бабушку Майрам.

– Здесь я, дочка. Ну и письмо же ты мне принесла, чуть смехом нас, стариков, не уморила, – сказала бабушка, протягивая Мери листок бумаги.

Мери изумленно расширила глаза.

– Бабушка, письмо, которое мне дал учитель… Вот оно, я принесла… А это другое… Откуда оно взялось, даже не знаю…

– Господи, еще одно письмо? Исо, прочти, пожалуйста!

Дед Исо взял протянутый листок и прочел вслух, на этот раз без всякого энтузиазма:

– «Прошу явиться в школу в связи с недостойным поведением вашего внука».

– Опять? Опять осрамил меня, бесстыдник?!

Бабушка схватила палку.

Я понял, что пора действовать. Не дожидаясь, пока бабушка Майрам обрушит на меня свой праведный гнев, как молния вылетел за дверь. Ветер свистел в ушах, а за спиной слышался гневный крик бабушки и хохот деда Исо. «Покоя твои глаза…» Да уж, покоя бабушке я точно не давал. И, кажется, и этот день не станет исключением.

– Не смей показываться дома, мерзавец! Убирайся, куда хочешь! – крикнула вдогонку бабушка.

Земля уходила из-под ног, стыд прожигал щеки.

Вскоре из дома вышла Мери. Она шла, опустив голову, задумавшись, не пряча голых рук. Платок сполз с головы, спутанная прядка волос упала на лоб. Сейчас она напоминала мне картину какого-то известного художника. Я не помнил его имени, но отчетливо видел всю гамму чувств, застывших на его полотнах: печаль, отрешенность, хрупкость. Мери прошла мимо, не заметив меня, будто я был прозрачным.

– Мери! – сказал я тихо.

Она остановилась. Я подошел к ней, осторожно поправил прядку, упавшую на ее лицо. Нежная кожа отозвалась теплом под моими пальцами. Она не двинулась с места, словно каменная статуя, только плечи ее слегка вздрагивали.

– Прочла?

Мери не ответила. Она лишь окинула меня задумчивым взглядом. В этих глазах я увидел и непонимание, и разочарование, и какую-то бездонную печаль. Затем она отвернулась и пошла дальше, к ветхому сараю в глубине двора.

– Мери!

Мери снова остановилась. В этот раз она не поворачивалась. Ее спина казалась хрупкой и сломленной.

– Это Ромка во всем виноват… Он диктовал. Я хотел совсем не так, а он говорит – так нужно, – признался я, заглушая собственную трусость. Слова вырывались как птицы из клетки, хаотично и бессвязно. – Я… Я не хотел тебя обидеть, Мери. Правда. Я просто… хотел казаться признаться тебе, чтобы тебя впечатлить.

Тишина давила. Казалось, она может раздавить меня своим весом. Я ждал, что Мери скажет что-то, ударит меня, накричит. Что угодно, только бы не это молчание.

– Ты еще мальчик. Рано тебе говорить о таком. Еще встретишь свою любовь.

Она развернулась и ушла…

Солнце пробивалось сквозь мутное стекло школьного окна, когда дверь скрипнула, и в класс вошла она. Бабушка. Нарядная, причесанная, словно на праздник. От нее веяло ароматом трав и далеких степей. В руках она держала бутылку с кумысом и сверток, из которого выглядывали румяные, дразняще пахнущие баурсаки.

Изя Абрамович в очках, сползающих с переносицы, как раз собирался начать урок. Он откашлялся и вежливо поклонился.

– Добрый день, тетушка Майрам. Я хотел поговорить о вашем внуке, – начал он, указывая жестом на меня, смущенно притихшего у окна.

– Да знаю я все про своего внука. Лучше, давай поговорим о нас с тобой, – отрезала бабушка, лукаво прищурившись.

Учитель замер, опешив.

– А что такое? – пробормотал он, не понимая, куда клонит пожилая дама.

– Я согласна.

– Вы согласны… Но с чем согласны? – переспросил он, нервно поправляя очки.

– Чтобы наши сердца соединились навеки…

Учитель покраснел до кончиков ушей.

– Я согласна выйти за тебя замуж.

– Тетушка Майрам, да вам сколько лет? – выдохнул он, пытаясь сохранить остатки самообладания.

– В любви это неважно! – отмахнулась бабушка, словно от назойливой мухи.

– У меня и в мыслях не было жениться. Тем более на вас! – воскликнул учитель, чувствуя, как реальность начинает расплываться.

– Письмо ты писал? – грозно вопросила бабушка.

– Какое письмо?

– Любовное…

У учителя очки едва не слетели с носа.

– Какое еще любовное? – пролепетал он.

Вдруг во дворе школы раздалось пронзительное блеяние.

– А это что еще? – растерянно спросил учитель, указывая пальцем в сторону окна.

– Это мое приданное, – гордо ответила бабушка.

Учитель схватился за голову.

– Тетушка Майрам, я никому ничего не писал, тем более о своей любви к вам! Это какое-то недоразумение!

– Как не писал? А это что? – бабушка с триумфом развернула сложенный вчетверо лист бумаги.

– «С тех пор, как я впервые увидел тебя, я познал абсолютную истину красоты…» – прочитала она, сверкая глазами.

Учитель в шоке уставился на письмо.

– Ничего не понимаю. Кто это мог написать?

В классе повисла тишина. Ученики, затаив дыхание, следили за разворачивающейся драмой. Ромка внезапно закашлялся, пытаясь сдержать смех. Коза во дворе блеяла все громче, словно требуя внимания к своей неожиданной роли в этом любовном треугольнике. Запах баурсаков, казалось, стал еще более интенсивным, окутывая класс сладким дурманом неразгаданной тайны.

Солнце пробивалось сквозь зимние окна. В классе царила напряженная тишина. Бабушка с ее гордой осанкой и орлиным взглядом только что закончила читать вслух любовное письмо. Почерк витиеватый, чернила расплывшиеся, но слова… Слова были полны такой нежности, такой страсти, что даже у меня слегка перехватило дыхание.

«Милая моя, каждый день в разлуке с тобой кажется вечностью. Твой смех – это луч солнца, пробивающийся сквозь тучи моего одиночества. Я мечтаю о дне, когда смогу навсегда раствориться в синеве твоих глаз...»

Бабушка замолчала, сложила письмо и окинула класс смущенным, но при этом стальным взглядом. «Кто же был автором этого загадочного любовного письма?» – вопрос прозвучал как обвинение.

Я сидел за партой в конце класса, стараясь не привлекать внимания.

И вот теперь она подозрительно осматривала весь класс, но взгляд ее почему-то постоянно останавливался именно на мне. Мое сердце колотилось, как барабан. Бабушка всегда была очень проницательной. Неужели она что-то заподозрила?

Я украдкой посмотрел на нашего учителя. Он сидел за своим столом, побледневший и явно перепуганный. Он тоже прекрасно понимал, что попал в нелепую ситуацию. Он ведь единственный мужчина в классе, кроме нас, учеников. А вдруг она подумает, что это он и вправду влюблен в нее? Скандала не избежать!

Нужно было действовать быстро. Но как? Признаться? Это означало публичное унижение и бабушкин гнев, помноженный на стыд.

Вдруг встала Мери:

– Бабушка, это письмо мне.

Бабушка удивленно вскинула брови. Бабушка задумалась. В ее глазах мелькнула тень сомнения.

– Тебе?

– Да, это для меня письмо.

– И кто его написал?

Мери молчала.

Бабушка снова посмотрела на класс, но на этот раз ее взгляд был менее суров.

– Я, кажется, знаю. Уважаемый учитель у вас есть небольшой веничек.

– Есть. А зачем он вам?

Я пулей выскочил из класса. Бабка с веником за мной.

Так мы и бежали до самого дома. От быстрого бега бабушка устало уселась на камень.

– Придешь домой, убью.

– Не убьешь.

– Убью.

– А кто тогда тебе по дому будет помогать?

Бабушка задумалась.

– Ладно. Вырастешь, школу закончишь. А потом убью.

Вдруг мы услышали пение. По зимней дороге шли и пели два пьяных друга. Дед Исо и мой дед.

Они уже начали отмечать бабкину свадьбу.

Увидев меня с бабкой, они уставились на нас, почуяв что-то неладное.

– Ну что, алкаши, уже отмечаем? – бабка, грозно размахивая веником, пошла на них.

Я только успел крикнуть:

– Бегите, дедушки, бегите… Свадьбы не будет…

 

2025 год